Одесский журналист Дмитрий Жогов на протяжении десятилетий мечтал снять фильм о свободе музыки, а именно, как в СССР боролись с рок-культурой, западными исполнителями и проиграли эту борьбу. Дмитрий снял все сюжеты, интервью со знаменитостями, но фильм так и родился. Вместо фильма Дмитрий оформил это уникальные воспоминания и истории в формате повествования и в конце объяснил, почему «кина не будет».

Как в СССР боролись с кино или операция «Видеосалон»

– Всем оставаться на местах!

Милиционер с ненавистью и презрением обводит взглядом комнату. Все притихли. Он светловолосый. Лицо припухлое.

– Кто хозяин притона? Все документы на столе.

Я выхожу вперед.

– Мы просто смотрели кино!

Милиционер оскалился. Потряс выкрученными из электрощитка пробками.

– Сейчас мы вкрутим пробки и сможем увидеть, что у вас в видеомагнитофоне! Может быть, сами скажете?

— «Г-г-рецкая смоковница», — я с трудом произношу название. Она застревает у меня в горле.

Милиционер резко разворачивает меня, отработанным движением заводит руки за спину. И щелкает наручниками.

– Распространение порнографии! До трех лет лишения свободы! Все остальные остаются здесь и выкладывают свои документы на стол.

Он тянет меня к двери.

Я слышу смущенные смешки. Кто-то неуверенно хлопает в ладоши.

Если среди присутствующих молодежь, они просто не понимают, что такое было.

Милиционер у самой двери останавливается. Это мой товарищ, актер Тимур. Обычно он ходит в костюме Санта-Клауса или Святого Николая на Дерибасовской. А сейчас помогает в спектакле.

Я возвращаюсь в комнату, потирая запястья. Наручники же подлинные. Советские. Переводя дыхание, рассказываю:

– А так же и было! Вы приходили на подпольный видеосеанс, а здесь появлялась милиция. Вас могли посадить в тюрьму за показ «Калигулы» или «Эммануэль», за «Рембо».

– Почему?

— Знаете, что такое холодная война? Это борьба КПСС с нами. Молодые. Правящая партия решила выбить из молодых самое главное – молодость. А подавалось все это как усиление бдительности. Как наш ответ в холодной войне!

Нам объясняли вокруг враги. Мероприятие пытается нас разложить. Черненко с трибуны предвещал, что США развернули против СССР «массированные, беспрецедентные по своему размаху атаки». Что идет «напряженная, поистине глобальная борьба двух идеологий».

А на земле эта «глобальная борьба» выглядела куда более прозаично.

Я только что показывал одну из своих сценок в «Музее Совка». «Милицейская облава на домашние видеопросмотры». А они были. И пробки выкручивали, чтобы кассеты застряли в видеомагнитофонах. И соседи уха о стены натирали, подслушивая гнусавый голос переводчика запрещенных фильмов. И, конечно же, стучали.

Тебя могли остановить на улице из-за американского орла на джинсах. Из-за английской надписи на майке. Отчитать. Сообщить о работе или в институт.

Как в СССР боролись с музыкой или операция «Грампластинка»

КГБ проводил операцию «Грамплатовка». Милиция устраивала облавы на подпольные музыкальные базарчики, где продавали и меняли пластинки.

Я показываю в лицах. Как это было. Представьте!

В парк, где собираются меломаны, въезжают три автобуса «Икарус». Из них высыпают милиционеры.

У тебя нет пакета с тяжелыми пластинками, ты легок и длинноног. Но ты только что купил кассету Pink Floyd. The Final Cut. А там Уотерс поет о Брежневе, напавшем на Афганистан. Ой-йой.

Ты бежишь впереди усатых, толстых дядей в джинсах вниз по склону к морю. И отвратительное ощущение, что тебя поймали на чем-то незаконном.

Оглядываешься и видишь, как один из джинсовых дядей падает на бегу и пластинки вылетают из его пакета цветным веером.

— О них в журнале «Ровесник» писали. В нашем! Советскому! Pink Floyd же прогрессивный рок! — стучит у тебя в голове. И тут холодный голос внутри говорит: не обманывай себя.

Молодой милиционер перепрыгивает через упавшего джинсового дяди и целенаправленно мчится за тобой.

– А что такое? Что я сделай…

Бумец! Мент локтем зацеживает тебе в зубы. Во рту солено, и что-то хрустнуло. Выплевываешь половинку переднего зуба.

Милиционер больно заламывает руку и тянет тебя вверх:

– Сейчас разберемся!

Наверху «пробивают» карманы и извлекают кассету.

Везут в участок. Там приходится долго, часа три, ждать, пока до тебя дойдет очередь.

Наконец составляют протокол: «Во время операции задержан имярек, 15 лет, который, находясь на нелегальном базаре — лестнице, купил у неустановленного лица кассету антисоветской группы».

А потом заходит кагэбист.

Он драматически качает головой.

– Ай-ай-ай. А такой славный молодой человек! И словно между прочим:

– У вас от класса поездка в Югославию на математическую олимпиаду?

Пауза.

— Понимаете, могут возникнуть проблемы. Если, конечно, не будете с нами сотрудничать.

А ведь от вас ничего особенного и не нужно. Просто говорить, кто что слушает. Что говорит о советской эстраде. О правительстве.

Был хороший мальчик, желавший послушать рок.

А выходит из ментовки официальный «стукач». Да еще без зуба.

Десять лет в «стране вечного ноября»

В мой музей приходят школьники и студенты. Кто-то внимательно слушает. Кто-то недоверчиво.

Ой! Я же не рассказал вам о самом Музее. А ему 31 октября – 10 лет! Музей – это комната в стиле 80-х годов. Это шоу! Спектакль! Я хочу показать, как жилось в «стране вечного ноября» – СССР.

Экскурсии в Музее я называю спектаклями. Я смешиваю коктейль «Слеза комсомолки» из лака для ногтей, зубного эликсира и прочего, помешиваю веточкой жимолости. И дегустирую. Такой напиток делали советские интеллигенты-алкоголики.

Я в лицах показываю, как в детстве убегал от маньяка Чикатила. Я тогда жил в Новочеркасске, около НЭВЗ. Чикатило оказался моим соседом. А о маньяках в СССР говорить было нельзя. Это только на «загнивающем Западе» бывают серийные убийцы.

Я неистово декламирую советский стишок:

Наша Семья прекрасна
И цветет как маков цвет
Кроме явлений счастья
Никаких явлений нет.

Изображаю советского моряка, вернувшегося из рейса. Он выпивает с батей, которого давно нет. От отца остались лагерные ложка и кружка.

Моряк наливает в кружку сто граммов.

— Я, батю, могу убежать отсюда. В любой момент.

И плачет пьяными слезами.

После экскурсий-спектаклей я весь мокрый. Когда зрители уходят, жена меряет мне давление. Я остываю.

Экскурсии у меня бесплатные. Музей не приносит доход.

Сейчас Музей закрыт. Я производю инвентаризацию. С целью продать что-нибудь ненужное и купить пожрать.

СМИ в Одессе закрываются. Война. Работы просто нет. А я слишком стар, чтобы быть фиксером. Так что с едой напряг.

Меня часто иронически спрашивают:

– Ну что? Было плохо в СССР? Теперь лучше?

Я отвечаю так: я бы ни за что не променял сегодняшнюю голодную жизнь под обстрелами на жизнь в СССР.

Я перебираю то, что можно реализовать.

Бюстик Сталина. Он мне практически не нужен в спектаклях. Он может стоить сейчас до 3000 гривен. Котам можно купить корму. Откладываем направо.

Затем папка советских доносов.

«Докладываю Вам, что предатели и троцкисты на празднование Нового года оставили открытым кран в умывальниках нашего завода. Вода проникла на нижний этаж и размочила документацию…»

Доносы оставляем.

А что здесь в ящике?

О! Советская туалетная бумага. Дефицит дефицитов.

Гагарин уже взлетал в космос, а туалетную бумагу в рулонах в СССР начали массово выпускать только спустя несколько лет.

Когда мой отец простоял в очереди за туалетной бумагой четыре часа. 31 декабря. И пришел домой вечером перед Новым годом. Весь им увешан. Простуженный.

Нет. Его нужно беречь. Я дарю его как сувенир. По лоскуту каждому пришедшему.

– Берите! С собой. Но не применяйте по назначению! В нем металлостружечные вкрапления! Его выпускали на военных заводах!

Я так шучу на спектаклях.

Туалетная бумага – обратно.

Продолжаю перебирать ящики.

– Да, а что в коробке? Ох. Кассеты для видеокамеры. И диски. Это же…

Надпись маркером на диске: КГБ-РОК. С выходниками. Интервью.

Документальный фильм, который я давно задумал. О самой дикой, самой безумной вещи в СССР. Война с западной музыкой.

Я снимал его лет двенадцать. Или тринадцать?

И не дознял. Не смонтировался.

А вот почему.

КГБ-РОК

– Кадр первый! Дубль седьмой!

Припанкованная девушка идет вдоль стены, на которой изображен свеженарисованный лик Ленина. И написан лозунг: «РЕШЕНИЕ ХХ Съезда Выполним!»

Рядом стоят малярные козлы, на них банки с краской, кисти. Пошли на обед.

Девушка воровато оглядывается. Хватает кисть и несколькими мазками разрисовывает дедушку Ленина под Джина Симмонса из Kiss. И дорисовывает выдвинутый язык.

Тут же раздается трель свистка.

Выбегают милиционер и дружинник и хватают хулиганку.

И на стене зритель видит надпись КГБ-РОК! Так называлась песня знаменитой советской панк-группы «Гражданская оборона».

Так должен был начинаться фильм.

Горсовет не дал нам ни одной городской стены под то, чтобы мы нарисовали Ленина. Даже несмотря на присягу заверения, что после съемок мы его забелим. Закрасим. Хотя там все начальство было из бывших коммунистов. Они и сейчас так же ничего не давали делать по-прежнему. КАК БЫ ЧЕГО НЕ ПОЛУЧИЛОСЬ! Хех.

Рисовали на даче у одного знакомого.

Он сказал, что у него лежащая бабушка, ярая коммунистка. Ее окно как раз напротив бетонного серого забора.

— Нарисуете на нем Ленина и оставите. Лежать и радоваться. Будет думать, что коммунизм уже наступил, — сказал он.

Мы брали на Одесскую киностудию реквизит. Все — до кистей, банок с краской, свистка и милицейской формы — все советское. Нанимали актеров.

Девчонка-панкерша оказывала большое сопротивление дружиннику и милиционеру и на седьмом дубле ловко толкнула одного в пах.

Было весело.

Но главное было не это. Это заставка.

Главное – свидетельство рокеров. О житухе в СССР. Началось все так.

Высшая мера наказания для тенора

Пришел в Музей капитан дальнего плавания Олег Лунев. Забег прямо перед рейсом, буквально на полчаса: нужно было стрелой лететь на судно. Но все же нашел минутку и поведал свою историю.

А она очень интересная и… трагическая.

Дед Олега был знаменитым Кармелинским тенором, который в 20-х годах прошлого века сбежал от большевиков к Харбину. И там получил популярность, составляя конкуренцию самому Вертинскому. У него даже имидж был похож — грустный Пьеро. Как сказали бы сейчас, Кармелинский был кавером Вертинского. Но при этом пел и свои песни.

Олег принес старую пластинку и поставил ее на патефон. На пластинке так и было написано: А. С. Кармелинский.

Дед Олега, как и многие эмигранты в Харбине, наслушался пропаганды о прекрасной жизни в Советском Союзе, которую распространял, в частности, и сам Вертинский, и вернулся в СССР.

Его схватили.

В семье о дедах вспоминали скупо. Знали только:

Дата ареста: 2 августа 1937 года.

Обвинение: статья 58. То есть «враг народа».

Осуждение: 22 декабря 1937 года.

Приговор: высшая мера наказания.

И все.

Его родственники молчали 50 лет.

Время было такое, что узнать что-либо о судьбе репрессированного было практически невозможно. Да и вопрос: «Я хотел бы узнать, кто настучал на моего папу и где он похоронен?» — мог вызвать совсем другой вопрос:

— Вы что, гражданин? Беленки объелись?

А сейчас и подавно ничего узнать нельзя. Архивы же в России.

Лунев сам ярый меломан мне и сказал:

— Ты бы расспрашивал музыкантов! О цензуре. Они бы многое рассказали! Они с ней как никто другой сталкивались!

И я подумал: а что, хорошая идея!

Это было еще до эпидемии ковыда. Еще когда в Одессу ездили русские артисты.

А что, если попытаться взять у них интервью? У тех, кто все это застал. Сочинял музыку и писал песни в стране «вечной осени».

И я стал на них охотиться. Благо журналистская корочка позволяла прошмыгнуть за кулис.

БГ

Началось все с Бориса Гребенщикова.

Уже был аннексирован Крым, гремела канонада на Донбассе. Потянулись в Одессу толпы беженцев. Но Борис Гребенщиков продолжал приезжать в Украину. Выступал иногда в совершенно неожиданных местах. Как в тихом дворике Музея западного и восточного искусства.

Сверчки. Тишина.

И голос:

Я видел генералов,
Они пьют и едят нашу смерть,
Их дети сходят с ума от того,
что им больше нечего хотеть.

Удивительно, но на его концерт собрались и любители совка. Ностальгия – странная вещь. То, что было ТОГДА под запретом, со временем именно становится частью ностальгии по прошлому.

Многие находят какой-то удивительный, безобразный кайф в «теплой ламповой атмосфере квартирников» в «совке».

Портвейн «777». Благодарная аудитория — человек пятьдесят, набившихся в коммуналку. Табачный дым. «Поколение дворников и ночных сторожей». Разве не романтично?

Когда я пробился в БГ после концерта и спросил его, что он думает о «романтике СССР», метр вспыхнул:

– Какая нахер романтика? В гробу и в белых тапочках я видел этот СССР! По ним могут скучать только те, кто хочет обратно в клетку. Довбане КГБ дежурило у меня под подъездом полтора года…

А квартирники? Запах грязных носков, тараканы и дешевое пойло! Пластинки западных певцов нужно было покупать как наркотики! Украдкой! Оглядываясь! Нахер СССР!

Помню это интервью.

Аккуратно откладываю диск с видео в сторону. Я вывел гуру года из себя.

80-е. Тогда рок в СССР был как подгнилая картофелина в подвале. Пускал робкие белесые нити-стебли. Тянулся к свету. И сгнил бы там, во тьме.

Нужно было чудо. А вот и оно. Я получаю диск с записью видео.

Надпись на диске: Джоанна.

Джоанна Стингрей

Она же Джоанна Филдс, юная, наивная и наглая дочь миллионера из Калифорнии, приехала в СССР в 1984 году как туристка, имея в кармане номер телефона виолончелиста группы «Аквариум» Сэвы Гаккеля и желание погрузиться в советский музыкальный андеграунд.

Давно лет шесть назад я позвонил ей в Facebook Messenger. И Джоанна ответила. Она оказалась компанейской и простодушной. Я записал наш разговор. Вот она. На диске.

— Отец всегда говорил мне: «Никогда не езжай за железный занавес. Это ужасное место», – говорит мне Джоанна. — Поэтому, когда я поехала туда впервые, родители решили, что я сошла с ума.

Стингрей – псевдоним, символизирующий «пробиваемый» характер Джоанны. Через три года она смогла стать своей в доску в кругу рокеров. Ей пришелся по вкусу андеграунд питерских «колодцев».

Здесь хватало «стукачей». За рокерами наблюдал КГБ. Кого взять в разработку? Кого скомпрометировать? Кого запугать? А кто сам может оказаться полезным?

Снег. Дешевое вино. Обшарпанные квартиры. Панк-эстетика, в которую добавлен СТРАХ. И немного контролируемого бунта.

— Знаешь, КГБ вообще очень сложный вопрос, если говорить о Ленинграде 80-х. Потому что, конечно, кое-что из того, что делал КГБ, было полезно для рокеров. Они открыли Ленинградский рок-клуб, так что у рокеров по крайней мере появилось место, где они могли выступать.

В черных очках Джоанны отбиваюсь я.

— Знаешь, было страшно, когда за тобой следят, и ты постоянно думаешь: кто за тобой наблюдает, кто тебя слушает? Очень странно жить, когда ты не уверена, что кто-нибудь не подслушивает все, что ты делаешь.

Для меня это было особенно страшно, потому что я постоянно боялась, что мне откажут в визе.

Это было очень страшно. Что касается музыкантов, к тому времени, когда я с ними познакомилась, они уже много лет имели дело с КГБ, и это просто стало частью их жизни. Казалось, они боялись этого не так сильно, как я. Но людей, конечно, вызывали на допросы.

Я помню, после одного концерта «Поп-механики», где Африка был с розовыми волосами и серьгой, его арестовали. Ему говорили, что должно быть стыдно появляться в таком виде перед своими соотечественниками.

Стратокастер Боуи

– Тебе что-то нужно, если я приеду снова? – спросила я Бориса.

Аппаратура у рокеров была полным говном. Поэтому неудивительно, что БГ сказал:

– Я хочу гитару Fender Stratocaster.

К тому времени записи Гребенщикова через знакомых попали в Дэвида Боуи. Музыка ему понравилась, и Боуи передал: если Борису что-нибудь понадобится, он готов помочь.

Джоанна рассказывает, что Боуи послал ей деньги. Она купила Fender Stratocaster.

Но на границе советские таможенники тщательно осмотрели гитару и тщательно описали ее в декларации. Все ее особенности, номера, цвет – как она выглядит. Самую американку допрашивали. Зачем ей гитара?

Джоанна промокла от переживаний. Наконец-то ее отпустили.

Она передала БГ гитару. Но тут же предупредила: гитару, очевидно, придется увезти с собой.

А Борис, спокойный, как и подобает духовному философу, ответил:

– Не волнуйся. Всё будет хорошо. Не переживай.

Гитара имела потрясающий успех в тусовке. На нее приходили смотреть музыканты. Но Джоанна только мучилась и нервничала. И вот день отъезда.

Джоанна наконец-то говорит Гребенщикову: гитару надо забирать.

И здесь приносят футляр.

В нем – «кукла». Искусно сделанный подлог.

И цвет. И номера. Все было продублировано до мелочей. Расчет был прост: таможенники не заметят подмены.

Рассказывая это, Джоанна захлебывается от восторга.

— Ты хотела бы оказаться в то время? В 80-х?

Джоанна задумывается:

— Знаешь, здесь два ответа: и да, и нет. Да – потому что тогда происходили невероятные вещи, частью которых мне посчастливилось стать. Я очень благодарна за это. Это было потрясающе. И я по этому скучаю. Но если говорить о стране — о Советском Союзе, о жизни при коммунизме… Хотела бы я снова оказаться там? Хотела бы там жить?

Нет. Это была трудная политическая система для жизни. Нет и нет.

Беру следующий диск. Ага! Это уже наши. Украинцы. Ох.

Олег Скрипка

Скрипка оказывается совсем низкого роста. Я видел его на сцене Горсада. Смотрел снизу вверх – он казался гигантом. Один из родителей года в Украине.

Мы сидим с ним в кафе на Приморском. И он заинтересовался моей рубашкой. Она вся в турецких огурцах. Родом из 70-х.

Я рассказываю, что этот наряд мне сшили специально для экскурсий-спектаклей в Музее Совка. Шили мастера костюмерного цеха при Оперном театре.

Там такие упорные деды! Сшили целый костюм. Клеши — из офицерской ткани. Как тогда! А в расклешенные штанины они вшили еще и советские пятаки. Для веса. Чтобы клеш всегда был по стрелочке.

Попугастый Скрипка с удовольствием выслушал все мое восхваление. Видно, ему нравилось вспоминать, что было в СССР. Очень прост в общении.

О советских облавах он хорошо помнил.

— В Киеве на «Балке» — нелегальный базар, где продавали и меняли пластинки, — менты, как каратели в фильмах о войне, ходили цепью. И некоторые торговцы умудрялись спрятать винил под рубашку и сквозь цепь прорваться.

Я жил в общежитии, когда начались гонения на меломанов. Вышли эти списки запрещенных групп. Это при Андропове было. Брежнев, он такой хиппи был! Пил себе херес, целовался с Кастро, и партийные деятели за него особо не вдупляли происходящее. А вот Андропов привел шорох.

И вот я живу в общежитии №15 технического факультета Киевского политеха. Улица Металлистов, 5. В подвале мы сделали первую дискотеку в Киеве, она называлась «Ватра». И когда вышел список санкционной музыки, мы, конечно, пластинки спрятали.

И приходит к нам участковый:

— А что вы здесь слушаете?

И начинает просматривать пластинки.

Смотрит и видит классный черный конверт. А на нем надпись белыми готическими буквами.

Милиционер спрашивает:

— Что это за Исбах? Рок воспрещен?

Мы:

– Это классика!

Он конфискует этого Исбаха, загребает всех нас и ведет в отделение. Там находят вертушку и ставят диск.

А там:

– Побобам! Бабам-бам!

Й. С. Бах! ИОГАНН СЕБАСТЬЯН БАХ. Токата и фуга ре минор!

Начальник ему кричит:

— Иди отсюда, дурачок!

Я задаю этот вопрос каждому своему звездному собеседнику. Кто-то плюется. А кто чуть не плачет.

— А вы бы хотели на день, на минуту или навсегда вернуться в СССР?

Олег Скрипка чуть не поперхнулся чаем и внимательно посмотрел на меня. Может, я его разыгрываю?

Откашливается и говорит:

— Ну, если представить, что это фэнтези, было бы здорово вернуться в то время и отменить совок.

– А что вы сделаете, если молодой человек вдруг скажет вам: «Ой! Как я хочу в СССР! Там мороженое по 20 копеек, и все люди дружны, веселы были!»

— Если это мой сын, значит, какое-то влияние извне на него оказывается. Его нужно спасать. Его нужно отправить в Данию, например, и пусть там поживет, поработает. Или в Швецию, допустим.

— Или в Северную Корею?

— Нет-нет-нет! Надо, чтобы он увидел свет! А может, в СССР ему бы все понравилось! Сидел бы, пил пиво, слушал Цоя. А тут менты схватили, по печени пару раз дали и сразу бы от его желаний вылечили.

Или постоял бы перед Новым годом за майонезом три с половиной часа! Я стоял. За горошком и майонезом к оливье – три с половиной часа! — Скрипка снова заводится.

А потом становится серьезным:

– А самое главное – самореализация! У тебя сжимается пружина внутри, ты хочешь играть музыку и писать картины, книги, а тебя прессуют. Не дают.

Сева

Когда-то в красно-кумачевом детстве, в стране Вечного Октября, мне казалось, что слушать «радиоголоса» — это позорно и отвратительно. В журнале «Перец» тогда печатали карикатуры, изображавшие мужичек с ослиными ушами и глуповатыми лицами, которым геббельсоподобные враги нашептывали по радио что-то ядовито-желтое. Часть холодной войны.

Что там могли говорить министры-капиталисты, «шипя и брызгая слюной»? Злые лжи, конечно. Обидно ругать и клевать все, что для нас свято!

А потом оказалось, что «голоса» слушал мой любимый дядя. Интеллигент. Заведующий Домом культуры. Он о «голосах» сказал непонятно:

— Надо иногда из лужи выныривать. Хванул воздух – и обратно!

Тогда я отважился. National Panasonic — однокассетный японец — гордо стоял, как и положено, на вязаной салфетке у телевизора. Я, заикаясь и краснея, сказал родителям, что хочу взять его на вечер, послушать музыку перед сном. Они понимающе переглянулись, явно подумав: «Кажется, наш сын становится взрослым!» – и… благословили!

Ночью радио – это не техника. Это волшебство. Ты сидишь в темноте, дом спит, дышишь тише, чем обычно, и медленно, миллиметр за миллиметром, крутишь ручку настройки. ЧШШШШШШШШ… Иногда — резкий свист, иногда — шипение. Иногда будто поет что-то огромное и живое, как киты где-то под толщею океана: у-и-и-и-у-у-у-у…

Под шкалой цифры и названия городов, покрытые фосфором. Они светятся мягким, болотным, зеленым светом. Как светятся грибы в сказке И вдруг понимаешь: над горами, над морями, над океанами, над границами и запретами летят невидимые сигналы. Они несут тебе песни, горлый крик далекого мира, украдчивый, спокойный голос радиодиджея, говорящий с тобой — лично с тобой — сквозь тысячи километров тьмы. И мир становится огромным. Страшным. Прекрасным. Ты один, но ты подключен ко всему человечеству.

– Сева Новгородцев. Город Лондон. Би-Би-Си-и-и… Добрый вечер, друзья!

Полночный голос ОТДЕТЬ. Ироничный. Дружественный. Говорящий вещи, от которых у меня появлялись муравьи. Откровенно смеется над тем, над чем ты только хихикал. Издевается над советской прессой. С ее новоязыка.

– Led Zeppelin – это корова, которая дала первую струю металлу.

Это Сева Новгородцев. Отщепенец и эмигрант. Музыкант, ставший самым известным голосом BBC.

В холодной войне сражались не только государства. Советский Союз громко ревел лозунги. А Сева над ними смеялся.

Как его любили.

Я устроил ему концерт в Одессе. Это оказалось просто. Сева был не прочь попробовать себя в новом амплуа, а наши театры с удовольствием согласились сотрудничать.

Сева приехал. Он явно волновался.

Но концерт прошёл хорошо. Публика хотела услышать тот же ироничный полуночный голос.

В Зеленом театре после концерта поклонники бросились к нему за автографами. Сева расписывался на книгах, фотографиях, плакатах. На той же статье в «Ровеснике», где его когда-то шельмовали.

Я чувствовал тогда гордость. Когда-то я робко посылал ему письмо, боясь, что ко мне придут из КГБ. А сейчас фактически организовал его концерт.

Совок сдох. Тогда еще не было полномасштабной войны. Казалось, он остался где-то в прошлом.

А я уговорил приехать человека, которому королева Британии вручила орден. И, конечно, у меня было эксклюзивное право на интервью с Севою.

Советских ребят за то, что они слушали BBC и Севу, могли подвергнуть «публичной порке».

Большой процесс начался в Пензе в 1985 году. «Пензенская правда» строго писала тогда о группе подростков: «Мы не должны оставлять ни одной щели, куда может проникнуть яд враждебной идеологии». Особенно доставалось «вожаку» ребят, который мало того что слушал рок, так еще и написал Новгородцеву в Англию — попросил передать по радио песню понравившейся ему группы.

Сева говорит, что не знал об этих репрессиях.

— Я узнал о них, конечно, когда приехал в Союз в 90 году. Мы тогда попали в Киев. Приезжало BBC по программе культурного обмена. И мы говорили прямо из Киева, из парка. Народу нахлынуло очень многое. Подходит ко мне молодой человек и говорит: «Вы знаете, я вам писал, письма попали в КГБ, меня выгнали из университета, и я сидел полтора года». Я ему говорю: «Вы знаете, я очень жалею, я очень вам сочувствую…» — а он говорит: «Да вы не жалейте, не сочувствуйте! Я послезавтра в Америку еду по льготной программе как пострадавший».

— Вспомните самую маразматическую, самую невероятную историю о запрете музыки в СССР.

— Когда президентом в США был Рейган, он начал реализовывать программу крылатых ракет. Это был класс вооружения, которого у Советского Союза не было и в ближайшее время не предполагалось! Советские руководители испугались и решили нажимать на идеологическую педаль. Или на педаль борьбы за мир, как это у них часто бывало. В рамках этой кампании газета «Комсомольская правда» напечатала открытое письмо президенту Рейгана, написанное якобы от руки. На английском: «Дорогой мистер Президент! Я молодой советский человек категорически возражаю против программы крылатых ядерных ракет. Я за мир во всем мире!

Надо было вырезать это письмо, подписать и отправить в Америку.

— Я получаю такое письмо, где написано: Новгородцеву, туда-сюда. Открываю конверт, а там лежит то же письмо из газеты Рейгана и написано: «Дорогой мистер Президент!», а дальше латинскими буквами: «Seva, vremeninet, shutitnebudem! Сыграй мне то-то, пришли мне то-то!» Этому парню было 14 лет. Он состоит из Ленинградской области. Очень способен был человек. И потом таких писем пришло пару дюжин. Потому что цензор — у него глаз замылен, через него десятки тысяч проходили эти письма. И, прочитав первую строчку, где обращение «Мистер Президент…», он пропускал послание.

— Вы помните, какое первое письмо из Союза вам пришло от фана?

— Первого, может быть, и не помню. Но есть письмо, о котором забыть невозможно. Его написал какой-то моряк. Запечатал в бутылку и бросил в воду Ла-Манша. Бутылку течением прибило к берегу, кто-то ее нашел, получил письмо, а там коряво, карандашом на русском написано: «Сева-Новгородцев-Бибисима».

Письма отнесли на почту, перевели, разобрались, что искать нужно на BBC, и в конце концов он дошел до Севы.

– Скажите, а письма с угрозами вам приходили?

– Там были письма с прямыми физическими угрозами. О том, что пуля или бечевка тебя найдет. Но могу сказать, как я реагировал на это. Я много лет ездил на работу на велосипеде, на BBC. И после этих писем маршрут своей поездки на работу и обратно я каждый день менял. На всякий случай. Да.

Я фотографируюсь на память с Севою и показываю козу.

Он беспокоится:

– Вы «фак» показали?

– Нет, Сево. Нет фак.

Почему я не доделал этот фильм?

Потому что не смог.

У меня было все. Десятки свидетельств музыкантов и их любителей. Я нашел людей, которые служили в пограничных войсках и сжигали запретные пластинки. Брал интервью у бывших комсоргов, составлявших черные списки, а тридцать лет спустя отрывались на концерте Kiss в Киеве.

Я объясню, почему не доделал фильм.

1985 год. В Одессу приехали «Земляне». Они выступали в разморенном от жары и утопающем в зелени Зеленом театре. Поздним вечером.

На концерт я купил два билета. Себе и однокласснице. Она была плечистая и грудастая, а я был в ней безнадежно влюблен.

Пели сверчки, таинственно светили фонари, а я сидел на трибуне и чувствовал тепло Викиной стороны. Скосив глаза, видел завиток ее локона, багровую щеку и нежную шею. У меня колотилось сердце и потевали ладони. Как говорится, программа по вашему заказу: «Пой, гормон!»

«Земля в иллюминаторе…» — чувственно завел Игорь Романов.

И тут же восторженно завизжала моя одноклассница. Ее арбузная грудь запрыгала:

— Он такой миленький! И похож на Митхуна Чакраборти!

Митхун – это, кто не знает, тот крендель, который играл в «Танцовщике диско». На самом деле ничуть не похож на «землянина». Разве что хаером.

Я вздыхал и жалел, что я не смуглый индиец.

После концерта, уже вечером, мы, разгоряченные толпой, гусиным шагом двигались из Зеленого театра.

Тогда было запрещено почти все. Только «Земляне» пели по каждому утюгу. Разрешен рок. О космонавтах и ​​каскадерах.

И тут кто-то в медленно движущейся толпе крикнул:

– Хеви-метал!

Через несколько секунд крик подхватили.

Через пару минут мы с Викой уже шли в шеренге с рокерами и металлистами и скандировали названия запрещенных групп:

— AC/DC! Iron Maiden! Nazareth! Прочь попсу!

Из нас изливалась ярость. Я ощущал всей душой: нельзя! Нельзя запрещать музыку!

Я видел милиционеров, стоявших на обочине и тревожно сообщали по рации, что что-то пошло не так. А толпа зверей. Мы кричали все громче. Переворачивали машины.

Я схватил Вику под руку и протиснулся сквозь толпу. От греха подальше.

Мы ехали в ночном пустом троллейбусе и целовались.

На следующее утро мой одноклассник Паша показал мне утренники на голове. Он тоже был на этом концерте. Менты поймали его и привели в отделение. Сняли браслет с шипами и положили ему на голову так, чтобы острие впивалось в кожу. Сверху положили Уголовный кодекс.

И ударили по нему кулаком.

Спустя много лет я узнал, что «Земляне» уехали в Херсон. Петь в оккупированном городе.

История делает мерзкие кульбиты.

Сева, чей голос я когда-то ловил по ночам и концерт которого устраивал в Одессе, спустя годы унизительно высказывался об украинском языке. Правда, российское вторжение в Украину он осудил.

Джоанна Стингрей говорит, что она против войны. Но от старых друзей в России не отреклась. Когда ее спрашивают о Кинчеве и других музыкантах, она отвечает, что не хочет их судить. Для нее старое рок-н-ролльное братство оказалось важнее политических разногласий.

А Роджер Уотерс? Его песни были на той же кассете Pink Floyd, из-за которой меня когда-то хватали менты. Спустя сорок лет Уотерс осудил российское вторжение как незаконное, но в то же время говорил, что оно было «не неспровоцированным», и выступал против западной военной помощи Украине.

Когда-то я думал, что запрет музыки – это самая глупость!

Теперь во время этой войны появились свидетельства украинских военнопленных о том, что в российских тюрьмах между пытками и избиением их заставляли часами слушать российский гимн и песни «Шамана».

Музыка, за право слушать которую мы когда-то сражались с государством, сама могла стать орудием давления.

И вот здесь мой старый фильм окончательно рассыпался.

Я не смог его доделать.

Не потому, что мне не хватало материала. Материала было слишком много.

Я просто больше не понимал, какой фильм монтирую.

Когда я начинал снимать КГБ-РОК, мне казалось, что я знаю ответ. Нельзя хватать человека за кассету. Нельзя составлять списки запрещенных групп. Нельзя решать за пятнадцатилетнего пацана, что ему слушать.

В холодной войне с годом Советский Союз проиграл.

А затем началась настоящая война.

И я упомянул 1982 год.

Военрук, тяжелый, с лохматыми брошами, стоит, слегка покачиваясь, перед строем девятиклассников. Мы в строю принюхиваемся. До нас доносится запах алкоголя. Полкан с трудовиком с утра уже зарядились в подвальном тире.

— Среди нас предатели! — краснеет полкан. — Есть те, кто не будет стрелять во врага! Бронет винтовку и поднимет руки! Скажи, что ты будешь делать, если у тебя в прицеле твой Kiss?

Он тыкает в меня пальцем.

– Не могу знать, – по-уставному отрубаю я.

Ответ доводит его до бешенства:

– Газы!

Все начинают судорожно извлекать из итогов противогазы.

Тогда его вопросы казались мне идиотскими.

Прошло более сорока лет.

Теперь я иногда его вспоминаю.

Дмитрий ЖОГОВ